ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Падение
Синяя кровь
Инферно
Четырнадцатый апостол (сборник)
Ирландское сердце
Сила подсознания, или Как изменить жизнь за 4 недели
Обязанности владельца компании
Анонс для киллера
Быстро вращается планета
Содержание  

Но как бы там ни было, он умер, и я должен был что-то почувствовать. А если нет, то я ничем не лучше Джейкоба.

Маме пришлось большую часть времени принимать соболезнования от людей, которых она даже не знала, а мы были предоставлены самим себе. Я сидел рядом с Джейкобом, который не отрываясь смотрел на гроб. Гроб был черный и стоял на импровизированных козлах, задрапированных красным бархатом.

— Джейкоб, — шепотом позвал я. — А что, по-твоему, происходит после?

— После чего?

— Ну… после… ты понимаешь. Когда умираешь. Думаешь, можно попасть в рай, даже если никогда не ходил в церковь? — Я на мгновение задумался. — Как думаешь, на небесах ты узнаешь знакомых? Или это как начать с нового листа, перевестись в другую школу?

Джейкоб посмотрел на меня.

— После смерти человек разлагается. Через несколько минут после смерти на тело слетаются мясные мухи. Они откладывают яйца на открытые раны и в естественные отверстия даже еще до смерти, их личинки вылупливаются через сутки. И хотя личинки не живут под землей, куколки могут быть закопаны живыми вместе с телом и продолжать разъедать тело и в гробу.

У меня отвисла челюсть.

— Что? — с вызовом восклицает Джейкоб. — Неужели ты думал, что бальзамирование сохраняет тело навсегда?

Больше я вопросов не задавал.

Как только на Джейкоба в очередной раз натянут костюм, я оставляю Оливера утрясать последствия, а сам направляюсь в мамину спальню. На стук она не отвечает, поэтому я чуть приоткрываю дверь и заглядываю в комнату.

— Я тут, — откликается она, стоя у платяного шкафа.

— Мама…

Я присаживаюсь на кровать.

— Джейкоба одели?

Она пытается выглянуть в дверь.

— Почти.

Я убираю нитку с ее стеганого одеяла.

Все годы, что мы живем здесь, мама спит на левой стороне кровати. Думаете, она спит, разметавшись по всей кровати? Вот и нет. Похоже, она до сих пор ждет мужчину, который бы занял вторую половину.

— Мама, — повторяю я, — нам нужно поговорить.

— Конечно, дорогой. Начинай, — говорит она и без паузы добавляет: — Куда, черт возьми, подевались мои черные туфли на каблуках?

— Это очень важно. Речь идет о Джейкобе.

Она подходит к кровати, садится рядом.

— Тео, — вздыхает она, — мне тоже страшно.

— Дело не в этом…

— Мы пройдем через это, как всегда, когда речь идет о Джейкобе, — обещает она. — Вместе.

Она крепко обнимает меня, отчего я чувствую себя еще более жалким, потому что понимаю: я не смогу сказать то, что собирался. То, что должен сказать.

— Как я выгляжу? — спрашивает она, отстраняясь.

Впервые я замечаю, что на ней надето. Не консервативная юбка, синий свитер и жемчуг, которые подобрал Оливер, а наоборот — совершенно не подходящее по сезону ярко-желтое летнее платье. Она улыбается.

— Сегодня Желтая среда, — говорит она.

ДЖЕЙКОБ

Первый раз меня уволили из зоомагазина. Не стану упоминать названия сети магазинов, потому что не уверен, что оно достойно упоминания, а неприятностей с законом у меня и так выше крыши — хватит на пожизненное. Скажем так — объективно — я был их лучшим работником, но, несмотря на это, меня все же уволили.

Хотя человеку, который покупал щенка корги, я рассказывал о собаках, предлагая корм для собак. (Эти собаки произошли от таксы! Название породы в переводе с валлийского означает «карликовая собака»!)

Несмотря на то что я не крал наличку из кассы, как один из моих сменщиков.

Несмотря на то что я не нажаловался на этого сменщика.

Несмотря на то что я не грубил покупателям и не возмущался, когда приходила моя очередь мыть общественные туалеты.

Мой начальник (Алан, которому было всего девятнадцать и который являлся подходящим кандидатом для тестирования средств для проблемной кожи «Проактив») сказал мне, что покупатели жалуются на мою внешность.

Нет, у меня из носа не текут сопли. Я не пускаю слюни. Я не ношу штаны приспущенными до колен, как тот сменщик, о котором я уже упоминал. Единственная моя провинность, дамы и господа присяжные, — я отказался носить фирменную одежду. Она состояла из синей рубашки на пуговицах. Я носил ее только по пятницам, но, честно признаться, ужас заключался в том, что мне приходилось застегивать пуговицы, — неужели я должен смириться еще и с тем, чтобы надевать цвета в неположенный день?

Кстати сказать, никто не жаловался. Во мне легко можно было узнать работника магазина, потому что я, хотя и не носил форму, прицепил на грудь табличку размером с голову новорожденного. Надпись на ней гласила: «Здравствуйте, меня зовут Джейкоб. Чем могу помочь?»

Причиной моего увольнения послужило то, что после нескольких недель оправданий из-за отсутствия униформы, которую я не надевал, если не выпадало работать в пятницу, я признался, что аутист. Что у меня «пунктик» насчет цвета одежды, не говоря уже о пуговицах. И вот, несмотря на то что щенки интуитивно любили меня, несмотря на то что я продал их больше, чем любой другой работник магазина, даже несмотря на то что в момент моего увольнения одна из работниц отправляла сообщение своему приятелю, а не пробивала чек покупателю, а вторая кокетничала со Стивом из отдела амфибий — несмотря на все перечисленное выше, козлом отпущения стал именно я, из-за своего синдрома.

Да, я разыгрываю карту синдрома Аспергера.

Единственное, что я знаю: пока я не сказал Алану о синдроме Аспергера, он с удовольствием глотал мои отговорки, а после просто решил от меня избавиться.

Такова история моей жизни.

Мы едем в суд на машине Оливера. Мама впереди, мы с Тео сзади. Большую часть пути я смотрю на вещи, которые воспринимал как должное, на достопримечательности, которые не видел, пока сидел под домашним арестом. Забегаловка «Колони динер» со сломанной неоновой вывеской, на которой значится «Пообедайте в „Колон“». Витрина зоомагазина, где я когда-то работал, со сбившимися в кучку щенками. Кинотеатр, где выпал мой первый зуб, и крест на обочине дороги, где по дороге в школу однажды во время бурана погиб подросток. Рекламный щит Рествудской церкви, на котором написано: «Бесплатный кофе! Вечная жизнь! Постоянным прихожанам предоставляются привилегии».

— Ну, — говорит Оливер, паркуясь на стоянке и выключая двигатель, — приехали.

Я открываю дверцу, выхожу из машины, и внезапно тысячи звуков жалят меня, будто стрелы. И такой яркий свет, что я чуть не ослеп. Я не могу одновременно закрыть руками глаза и заткнуть уши, и каким-то образом между криками я слышу свое имя, голос мамы и Оливера. Они двоятся у меня перед глазами, микрофоны похожи на раковые клетки, и они все ближе и ближе.

«Оливер: Черт, я должен был предвидеть…

Мама: Закрой глаза, дорогой. Ты меня слышишь? Тео! Можешь его придержать?»

Мне на предплечье ложится рука, но я не знаю, кому она принадлежит: моему брату или незнакомцу. Кому-то, кто жаждет перерезать мне вены и оставить умирать от потери крови. Людям с глазами-прожекторами и искривленными губами, которые собираются отрывать от меня по кусочку и запихивать себе в карманы, пока от меня совсем ничего не останется.

Я сделал то, что делает обычный человек, когда сталкивается лицом к лицу со стаей диких зверей, которые скрежещут зубами и размахивают микрофонами, — побежал.

Фантастическое чувство.

Не стоит забывать, что я был в клетке шесть на двенадцать метров, двухэтажной. И я не так быстр, как хотелось бы, потому что на мне парадный костюм и тесные туфли, а я по природе неуклюж, но мне удается отбежать достаточно далеко, чтобы не слышать больше голосов. По правде сказать, я ничего не слышу. В ушах шумит ветер, дыхание со свистом вырывается из груди.

Внезапно меня сбивают с ног.

— Черт! — с присвистом выдыхает Оливер. — Стар я уже для этого.

Я едва могу говорить, потому что он лежит у меня на спине.

— Ты… двадцать восемь, — ворчу я.

91
{"b":"141818","o":1}